Всегда, когда Россия стоит перед новым политическим потрясением, перед сменой стражи, сменой своего ведущего слоя, - по миру идет неистовая реклама ''новой России". Когда в XIX столетии покачнулся царизм, в каких розовых красках рисовалась "новая", либеральная или революционная Россия! На нее советовалось возлагать все надежды даже порабощенным, нерусским народам империи; она - должна была избавить и нас от "абсолютизма" и "реакции", вывести на свободу, и - сколько ж это земляков верило в эту ''миссию свободной России"!

Так верили, что тогда "шовинистом" и "человеком некультурным" считали того, кто смел отрицать эту миссию и не восхищался "большой русской литературой"... Это же явление повторяется теперь. Большевистский мир стоит накануне страшного удара с Запада. Чем бы этот удар не кончился, он наверняка приведет к упадку большевизма и хаосу в империи. В предвидении этого - нерусские народы готовятся к ликвидации чудовищной империи, а белые москали - к ее восстановлению, к перенятию красного наследства "единой и неделимой". Оттуда и кампания лжи "в планетарном масштабе", которая делает рекламу для "новой России", что возникнет на руинах коммунистической и которая будет, очевидно, "совсем другой" и "всем даст свободу".

В качестве примера, обличающего это вранье, подам здесь короткий обзор нескольких старых записок чужеземцев о России конца 16-го и начала 17-го века. Из этих записок следует, что между Россией ныне и Россией больше как 350 лет тому есть впечатляющее сходство.

Первая книга - записки английского посла королевы Елизаветы, доктора Джилса Флетчерадо к царю московскому Федору Ивановичу, сыну Ивана Грозного, о путешествии, которое состоялось лишь спустя несколько лет после смерти последнего (1588). В своей книге о России "Voyages and Discoveries" писал Флетчер: "Простой народ придушен невыносимыми повинностями. Форма правления в государстве такая, что все идет лишь в пользу князя... Кто там чинит только власть или правосудие, то никогда по наследственному праву или на основании привилегии, лишь все по назначению и по милости царя". На Западе, в том числе и в Украине, были вольные сословия и корпорации, с присущими им наследственными или предоставленными публичными правами. В старой Московщине - этого не было, нет и в настоящей. В обеих - все зависело от милости или прихоти властителя, белого или красного.

Отдельная особа была лишена тогда любых прав, будучи совсем беззащитной перед государством. "Покойный царь Иван Васильевич, - пишет Флетчер, - в своих путешествиях или походах, когда ему не нравилось какое-то лицо в толпе, которую встречал, сейчас же приказывал отрубить ему голову". Или в СССР единица, которой лицо не понравилось диктатору, имеет большую охрану перед манией преследования кремлевского господина и его слуг?

Не больше прав имела и вся нация. "Народ, простые люди - есть царские слуги или рабы, - писал Флетчер, - они должны лишь слушать, а не сами предписывать законы". И это относилось не лишь к простому народу, но и к высшим классам. Даже когда царь созвал т.н. Земский Собор, представительство Сословий в важных случаях, то послы - "должны были только постановлять предложения правительства, как изученную лекцию, без ни единых речей, чего бы от них не желали". Совсем так, как на заседаниях Верховного Совета СССР.

Подобно правителям современной России, прежние цари ненавидели любое независимое состояние наций. Поэтому Иван Грозный "желал пользоваться членами низших классов, ставя их наравне или выше представителей высших слоев, используя их зависть или склонность к доносительству – друг против друга - за якобы злые намерения против особы царя или государства". Подобно большевикам наших дней, царь Иван IV "поделил своих подданных на два лагеря. Один он назвал Опричниной, второй лагерь - Земщиной". Опричники, или "выбранные" - это были царские большевики, своего рода члены царской компартии: "их он приблизил к себе, поддерживая их всячески и протежируя как своих самых верных подданных". Что касается "земских" - то они были полностью бесправные. "Когда кто-то из них был ограблен или убит опричником, это сходило последнему с рук... Эта свобода одной группы грабить и убивать членов другой группы населения, обогащала опричников и царскую сокровищницу". Как теперь подобная же процедура обогащает партийцев красных и сокровищницу.

Методы революции большевистской и царя Ивана - были тоже одинаковые. Чтобы сломить силу своих "контрреволюционеров", родовой аристократии, потомков удельных князей, - царь прибегал к безоглядному террору. Флетчер доносит, что во время одной такой "чистки" Москвы от "предателей", за одну неделю было истерзано насмерть 300 людей. Относительно чисел, итак, Иван Грозный не имел такого размаха, как большевики. При таких расправах, "царь искоренял свои жертвы начисто, забирая себе все их имущество, движимое и недвижимое", - пишет Флетчер и прибавляет, что - "насилие и рабство достигает в Московщине таких размеров, что надо удивляться, как народ допускает, чтобы с ним делали такое". Подобный вопрос задает себе не один чужеземец и по поводу большевистского режима.

Пресловутые большевистские "показные судебные расправы" над "врагами народа" также не являются их собственной выдумкой, это - как и многое другое в практике советов, - есть плагиат царской системы. Губернаторы царских провинций, воеводы, посылались туда, как говорилось, "на кормление". Когда же они поднаедались, - "царь звал их на “правеж” за их прятание, чтобы бичом выбить из них все или большую часть награбленного ими у населения и отдать все в царскую сокровищницу ("в казну"); никогда ничто из того награбленного не возвращалось обобранным". При чем царь "делал из тех процессов членов своего правительства публичное зрелище", чтобы показать, "как он возмущен насилиями над своим народом, перекладывая вину за эти насилия на тех своих нехороших слуг". Тогдашние "враги народа" приводились на рынок в Москве, и, - пишет англичанин, - сам царь держал речи в том духе, что вот, дескать, люди добрые, перед вами пиявки, которые сосали вашу кровь! А после наступало публичное наказание. В наши дни подобные судебные процессы устраивает компартия, когда наступает та или иная катастрофа, - экономическая или политическая - вследствие идиотического распоряжения какого-то "гениального вождя": так как "гениальный вождь" есть всегда прав, то в случаях, когда он совершит явную для всех глупость, находят козла отпущения, какого-то "саботажника", "врага народа", который и идет под стенку за точное выполнение приказов диктатора.

Даже свою экономическую политику одолжили красные у белых царей. Флетчер пишет, что царь Федор, Іванов сын, отправлял посланцев в провинции, для закупки больших партий мехов, воска, меда, "забирая это все по очень малой цене, а потом продавая очень дорого своим или чужим купцам". Как известно, большевистские агенты ныне скупают у крестьян пожитки по принудительной, чрезвычайно низкой цене, а потом заставляют этих же крестьян покупать свои же пожитки, выплачивая за него "государству" в десять раз больше. Та же система!

Такая практика полностью убивала инициативу народа - не было смысла обогащаться, а вследствие этого - констатирует Флетчер – распространялось в народе пьянство и лень.

Как в нынешней большевистской России, так и в России Іванова сына, - господствовало глубокое недоверие к Западу, к загранице. Царская Россия не любила - пишет Флетчер, - пускать в путешествие за границу своих подданных, "чтобы они не познакомились с образом жизни Запада; поэтому и редко когда вы встретите за границей московского путешествующего, разве что какого-то царского посла или беглеца, хотя это и не легкое дело убежать оттуда, так как наказание за попытку бегства из Московщини - смерть. Так же не любят россияне пускать к себе путешествующих из цивилизованных стран"... Разве это не точный образ и сегодняшней России?

И еще одну вещь подчеркивает англичанин, о которой забыли нынешние адвокаты московской тирании: "что касается правдоречивости москалей, то они не верят ни одному слову, которое им те говорят, ни никто из них не говорит ничего, чему можно было бы верить. Эти их черты вызывают отвращение у их соседей. Татары считают себя честными и справедливыми в сравнении с москалями".

Система правления, рабство и бесправность единицы и народа, полный произвол и абсолютизм верховной власти, экономическое притеснение государства, страх перед культурой цивилизованных стран и ненависть к ним, лживость нации и много других вещей, записанных наблюдательным чужеземцем в Московщине в 1588 году, - все это является точной копией сегодняшней России. В предисловии примечает автор, что он был вынужден "изменить и смягчить" правдивое описание московского правительства и страны... Полностью, как это делают теперь, без всякого принуждения, чужестранные путешественники, которым разрешают въехать в Москву...

На фоне этого рассказа Флетчера, следует подчеркнуть безграничную наивность тех чужеземцев и некоторых украинцев, которые все еще верят в какую-то третью, четвертую или десятую Россию, которая - уже наверняка - будет свободной и даст свободу другим! Россия не меняется; какая была 350 лет с чем-то, такая есть и ныне. Заданием нашим есть не борьба с тем или иным режимом в СССР, а с “Расией” как такой, с ее духом - варварским и насильническим, который останется воплощенным в каждом режиме, который бы не наступил после большевиков.

Вторая книга - это произведение одного немца, бывшего опричника Ивана Грозного, Генриха фон Штадена. Автор - сын немецкого бюргера, который должен был бежать из своей страны, и который с разными приключениями, через Польшу и Ливонию, добрался до Москвы.

Московщину представляет фон Штаден страной полного произвола. "Классовая война", используемая правительством для своих целей, - существовала и при царе Иване Грозном, пишет Штаден, хотя и в скрытой форме, без марксовского идеологического сосания. Когда в Москве схватили убийцу, а он, откупившись, выйдет на волю, то власть его подговаривает, чтобы он оклеветал "торговых людей" и зажиточных крестьян, будто они ему помогали в преступлении. Теперь тех же "буржуев" и "кулаков" из крестьян обвиняют всякие гангстеры во всяких преступлениях, а цель и тогда, и теперь - одна: ограбить более богатых и честных в пользу правительственных и неправительственных бандитов.

В правительствах тогда господствовало такое же самое истязание, как ныне. Пишет Штаден, что бояре, "дьяки" в "Приказах" (секретари министерств) и другие "чиновники", все ходили с "посохом", с дубиной, которой и подвергали пытке тех, что имели с правительствами дело. Детально описывает автор организацию царем гражданской войны под видом "опричнины", в которую записался и он сам. Много имений и земель было отобрано у их настоящих владельцев и передано опричникам. Опричники "целовали крест" (присягали), что "не будут за одно с земскими и не будут держать с ними приязни". Имели они однострои - черные кафтаны, а вокруг колчана со стрелами - метлу, символ их акции - выметание "измены" против царя. "Опричники творили с земскими такие вещи, чтобы достать у них деньги или имущество, что и описать нельзя". Описывает Штаден как великий князь (Иван IV) подвергал целые полосы своего царства огню и мечу, как например, в 1570-71 гг. Рассказывает и об искусственном голоде, спровоцированном правительством, так как это делается и ныне, при большевиках. Был такой тогда голод - пишет Штаден - "что люди убивали один другого за ломоть хлеба, а по дворам и селам, которые удерживали двор Великого Князя, стояли тысячи стогов немолотого хлеба, которые он не хотел продавать голодающему населению, так что много умерло тогда люда от голода и псы пожирали их трупы".

Опричники, как ныне партийцы, это была отдельная, отделенная от населения, каста господ. "Согласно присяге, опричники не смели говорить даже с земскими, ни входить с ними в супружеские связи. А когда опричник имел в "земщине" отца или мать, то не смел даже посещать их". Подобно, как ныне, когда лояльный партиец должен был отрекаться от своей "буржуазной" семьи. Опричники - пишет немец - шайками волочились по царству, мучили и грабили по большим дорогам, нападали на селения и города, жгли дома, забивали насмерть людей. Одним словом делали то же самое, что делают теперь большевики - "раскулачивание" всяких "буржуев" и "врагов народа". Это была такая же революция голытьбы, которую совершили в XX столетии в России большевики. Так как и тогда, - пишет Штаден, - "за великим князем ходят новоиспеченные господа ("гемахте геррен"), которые должны бы были быть пахолками у бывших господ".

Со вражескими и мятежными нациями расправлялись тогдашние москали так же, как и ныне. Например, чтобы покончить с оппозицией завоеванной Казани, царь пригласил казанских мурз (властителей) на банкет, где их всех и истязал. А то, что теперь вытворяют большевики с немосковским населением завоеванных стран - массовое уничтожение, то же самое практиковал уже и царь Иван, хотя не мог еще быть правоверным марксистом. Штаден рассказывает, как после одного своего похода на Балтику, царь Иван приказал вывезти всех немцев с женами и детьми из Лифляндии, из Дорпата и Нарвы, в Кострому, Владимир, Углич. Практика, которую использовали москали так же в Новгороде, в Пскове, а ныне - во всех странах, которые попали в когти жадной нации. Головным при этом было уничтожение ведущего слоя какой-либо страны, которую уже после того можно было забрать "голыми руками". О начатой Иваном Грозным "классовой войне" в своем собственном государстве, повествует Штаден красочно, детально и со страшным реализмом не только свидетеля той войны, но и ее участника и профитера. Описывает, как "великий князь отправился грабить собственный народ", собственную землю: "и я был при великом князе с одним конем и двумя слугами, а возвратился (после этой кампании "раскулачивания") в свое имение с 49 конями, а 22 из них были запряжены в сани, нагруженные всяким добром, золотом, жемчужинами, драгоценными камнями". После этой удачной акции, Штаден собрал собственную банду и "раскулачивал" бояр и князей уже сам.

Из записок фон Штадена видно, что ничего нового не представляет и большевистская политика "очковтирательства" чужеземцам, то есть их одурачивание. Повествует, что когда приезжал купец из-за границы, ему сейчас давали "пристав", якобы для его охраны, а в самом деле для того, "чтобы не мог добраться до всех закоулков и осмотреть все, что хотел в дороге и в городах". Когда приезжал посол чужого государства, то "на встречу ему сгоняли массу народа, а везли окружным путем, чтобы посол не знал простой дороги, ни того, как опустошена страна; посол и его служба охранялись так старательно, что ни один незнакомец не мог к нему добраться; один посол не смел ничего знать про другого, и ни одного посла великий князь не выслушивал, пока не знал, что ответить не только этому первому, но и второму, третьему и четвертому послу; так великий князь умел узнать о положении всех соседних властителей и их стран; но положение его и его страны не может как следует понять ни один соседний властитель". Снова, система, которая не должна бы была удивлять Запад теперь, так как она применялась к нему уже сотни лет.

Долго, все-таки, фон Штаден, хотя и в опричниках, не выдержал в стране князя, которого он зовет "красным, кровавым варваром". Возвратившись в Германию, он пишет свои записки, к которым прибавляет проект военной оккупации России, не лишенный интереса и для нашего века. Этот проект, предложенный им пфальцграфу Георгу Гансу, вызвал дипломатическую переписку и снова выходит на свет дневной в антимосковском плане сотника Чемберлена в 1612 г. В проекте называет Штаден московского великого князя "извечным врагом всего христианства и неотесанным тираном". Когда на него нападает противник, он не может устоять в чистом поле, и потому применяет метод войны тот же, который употреблял позднее и Кутузов, и Сталин: "он приказывал сейчас же жечь все кругом на несколько миль", чтобы вражеское войско "не могло получить продовольствия ни для себя, ни для коней". Такую тактику применял царь Иван против татар, шведов, поляков.

Фон Штаден советует собрать на Западе войско для похода на Москву: "это должны быть такие военные люди, у которых ничего не осталось в христианском мире, ни хаты, ни семьи", а таких людей видел Штаден вдоволь в тогдашней Европе, и "можно было бы с ними завоевать не одну страну". План кампании предусматривал инвазию Московщини от Коли и Онеги, и был очень детально разработан с целью положить край "ужасной и жестокой тирании", опасной для всех своих соседей москаля... Европа, которая имела тогда довольно своих хлопот, стояла накануне 30-летней войны, равно как ныне недооценивала намерений московского завоевателя и не уделила, к сожалению, надлежащего внимания плану бывшего царского опричника.

Когда мы от Флетчера и Штадена, обратимся к М.Костомарову, то в его описаниях старой царской России найдем тот же самый образ, поразительно подобный образу современной большевистской России. Порицание людей хотя бы немного более зажиточных была на повестке дня, как при большевиках, так и при царе Борисе (начало 17 ст.), - пишет историк в монографии о Борисе Годунове: "россиянин тех времен, если и имел достаток, то старался выглядеть беднее, чтобы не стать предметом доносов и не попасть в царскую немилость", чтобы у него не отобрали все имущество "на государя". Это убивало любое стремление к работе, к улучшению жизненного уровня, он жил в вечном страхе, что его кто-то обманет, ограбит. Этем объясняется у москаля его "разгильдяйство в домашней жизни, лень в работе, лживость в отношении с людьми, его бессердечность и коварность". Пишет историк, что и тогда уже существовал определенного сорта "социализм" в Московщине: "государство само тогда вело торговлю, и с ним исключена была всякая конкуренция; накупив по дешевой цене товара, казна продавала этот товар купцам с большой выгодой, заставляя брать даже испорченное", - способ, употребляемый и нынешними москалями, когда, при государственной монополии торговли, несчастные люди привыкли брать, что дают, хотя бы и "принудительный ассортимент", ненужный им.

Система “славословия” Сталину существовала и при царе Борисе. Костомаров пишет, что "многие из москалей слагали чрезмерные, неслыханные похвалы царю Борису и его мудрому правлению, а люди, хотя и видели, что это вранье, не смели под страхом наказания, ни сказать ничего, ни даже помыслить против Годунова" - Борис придумал даже отдельную молитву "в, здравии" царя, и все должны были, под страхом наказания, на банкетах ее проговаривать. Как ныне, на всех официальных приемах в Кремле, должен начинаться с отдельной "молитвы" за "здравие" красного тирана.

Доносительство при Борисе цвело на Московщине не хуже, чем теперь. Автор монографии пишет: "где лишь не собирались люди, появлялись и шпионы, и доносчики. Все пустились в доносы друг на друга, попы, дьяки, монахи, монахини, жены доносили на мужей, родители на детей, бояре царю, боярыни царице, холопы на господ и т.п."

Одинаковая экономическая политика приваживала и к одинаковым последствиям. Как Флетчер и Штаден, о голоде пишет также Костомаров: при царе Бориса "ели собак, котов, мышей, временами даже один человек другого. Варенное человеческое мясо продавалось на рынках московских".

Йота в йоту то же самое, что и предыдущие авторы, пишет Костомаров о замыливании москалями глаз чужестранцам. Когда голод кончился, приехали чужие послы в Москву к царю, "Борис приказал всем жителям убраться в цветастые наряды, а беднякам запрещено было в их лохмотьях показываться на дороге, где ехали послы". Это одурачивание чужеземцев, которые приезжали в Москву, довели, как известно, до виртуозности большевики, одолжив идею и план у Іванов и Борисов.

Даже настоящие большевистские выборы, большевистская "демократия" – уходят корнями в глубокую царскую старину. Когда Борис все устроил, чтобы его выбрали царем, то машина сразу закрутилась: на сборах выборных людей патриарх объявил, что кто не захочет Годунова царем, тот будет церковью проклят и отдан под суд. Борис, на самом деле, отказывался, но выборные умоляли его, а за ними и московская улица тоже, так как среди нее крутились агенты Бориса, запугивая людей. Бояре из окон давали знаки приставам, а те заставляли собранный народ кланяться, реветь, плакать и желать Бориса царем, "многие москвичи мочили глаза слюной, когда не хватало слез", а тем, которые недостаточно усердно ревели и кланялись, агенты Бориса пинками прибавляли охоты, "и они - пишет летописец - хотя не хотели, выли, как волки". А когда выбор был таки принят милостиво Борисом, кричали "Слава Богу!" - кричали все, а приставы толкали людей, чтобы те гремели громче и веселее..." Ну, чем это не выборы какого-то высокого или обыкновенного достойника в СССР? Дух наций оставался тот же, при царях, при комиссарах. И даже в расправе над политическими противниками, в практике большевиков отпечатывается старомосковская жестокость, цинизм и лживость: когда победный поход Дмитрия Самозванца привел к наглой смерти Бориса, расправа с его семьей была короткой: "вдову Бориса удушили шворкой" - повествует Костомаров - "сильный от природы молодой Годунов пробовал было борониться, но его оглушили ломакой, а потом тоже задушили... Голицын и Масальский объявили народу, что Борисова вдова и сын отравились..." Сколько подобных смертей и официальных "самоубийств" знает практика нынешнего русского режима?

Я коротко пересмотрел три свидетельства - двух очевидцев и одного историка - о трех царствованиях в старой России - Ивана Грозного, Федора и Бориса, и от всего этого аж воняет смрадом большевистской системы! Дух, основы, практика режимов остаются одинаковые, кто бы не сидел на троне, "царь батюшка" или "атец народоф". Безобразная империя не меняется, и должен сражаться за ее уничтожение тот, кто на самом деле стремится к свободе.

Перевод с украинского:
Катерина Виноградная

ЧТ